8194460 Анкета о Некрасове

Борис Чичибабин

Поэт, лауреат Государственной премии СССР

Год составления анкеты: 1986

1. Перечитываете ли Вы стихи Некрасова?

Перечитываю. Люблю. Никогда не ставил под сомнение его место среди великих русских поэтов. Вряд ли поверю человеку, который скажет, что он любит русскую литературу и не любит Некрасова. И все-таки, если бы я жил во времена Некрасова, я любил бы его больше и он был бы мне нужнее. И все-таки, если бы мне надо было назвать самых любимых русских поэтов, я не назвал бы Некрасова. Просто не пришло бы в голову. Думаю, что это случилось бы со многими. Он — какой-то другой поэт. Он — единственный среди великих русских поэтов реалист в самом полном смысле этого слова. Каждое его стихотворение можно переписать, пересказать, объяснить прозой. Это непривычно. Он — реалист и эпик. У него и лирика эпична. У него нет того «романтического», а на самом деле поэтического, лирического безумия, которого требовал от поэзии Фет. Но в этом — и его неповторимость, его особость, его величие в руской поэзии. Более правдивого поэта не было. Когда он пишет, что «хлеб полей, возделанных рабами», нейдет ему впрок, я представляю его таким, каков он на портрете Крамского, и знаю, что это не стихи, а буквальная правда. И так всегда. Он никогда не лгал в стихах.

2. Можете, ли сказать «Мой Некрасов»? Каков он в отличие, скажем, от «нашего» или, даже «ихнего»?

Конечно же, у меня есть «мой» Некрасов. Это — Некрасов — поэт, т.е. в первую очередь поэт, а не гражданин, не соратник Чернышевского и Добролюбова, влагающий в стихи их идеи, а просто поэт, художник. Самое любимое стихотворение Некрасова — «Зеленый шум». Если бы мне пришлось составлять антологию самых великих русских стихотворений, ограничив их количество, скажем, всего 20, я бы обязательно включил это великое стихотворение. Очень люблю «Тишину», «Крестьянских детей», «Надрывается сердце от муки», «Власа», «Рыцаря на час» и многое, многое другое. И, конечно, некрасовский эпос: «Коробейников», «Мороз, Красный нос», гениальное «Кому на Руси жить хорошо». Есть у него отрывок, написанный белыми стихами, называется, кажется, «Детство», от лица женщины. Это тоже, по-моему, великая поэзия. Это не значит, что я не люблю другого Некрасова, скажем, таких поэм, как «О погоде» или «Современники», или таких стихотворений, как «На смерть Шевченко», особенно дорогое мне тем, что оно о моем Шевченко. Но по-настоящему «мой» Некрасов — это Некрасов, в стихах которого есть религиозный свет, дыхание и свет вечности. В тех стихотворениях, которые я назвал, это есть.

3. Многое мучило Некрасова при жизни. Что, на Ваш взгляд, не дает ему покоя на его нынешнем пьедестале? Или он счастлив, наконец?

Я не думаю, что Некрасов в настоящее время стоит на каком-то пьедестале, и мне кажется странным, если не бестактным, спрашивать, счастлив ли он, о человеке, хотя бы и великом поэте, давным-давно умершем. Но, если бы покойники могли чувствовать, Некрасов как чуткий к народным страданиям поэт пришел бы в ужас, увидев, что осуществление тех идей, которые, как он верил, принесут освобождение и счастье народу, на самом деле принесло не только новую несвободу и новое горе, но и уничтожение самого народа.

4. Достоевский называл Некрасова загадочным человеком. Существует ли для Вас загадка или тайна Некрасова?

Я не перечитывал, что писал Достоевский о Некрасове, и не помню, почему он называл его загадочным человеком. Скорее всего, речь шла о человеческих качествах, связанных с тяжелой юностью и деловыми способностями. В Некрасове-поэте я, может быть, по своей ограниченности, никаких загадок и тайн не вижу.

5. Одно время Корней Чуковский считал болезненной склонность Некрасова к изображению «мрачных» явлений жизни. Баратынский величал скорбь — животворной. Как Вы относитесь к этим эпитетам?

Ничего болезненного в том, что Божьей милостью поэт откликается на «чужую» боль, на «чужое» горе (а в случае с Некрасовым — на боль и горе подавляющего большинства соотечественников), на зло, на ложь, на несправедливость, я не нахожу. Это абсолютно естественно. Действительно болезненным, и, кажется, в наше время это медицински доказано, было отстранение Фета от больных вопросов своего времени, его раздвоение личности на великого лирического поэта и хозяйственного, делового помещика. Но мне кажется натяжкой как-то «увязывать» или сопоставлять «склонность к изображению мрачных явлений жизни», пресловутую «гражданскую скорбь», социальность Некрасова и философичность Баратынского, его философскую «мировую скорбь». Мы знаем, что Некрасов заново открыл Тютчева, но вряд ли он любил и перечитывал Баратынского. Это очень разные поэты и очень разные люди — и слава Богу! Тем более, что и космическая, философская, мировая скорбь одного и гражданственная, социальная, мирская скорбь другого оказались животворными для русской поэзии. Думаю, что они животворны и для человеческой души.

6. Как Вы понимаете некрасовскую традицию? Существовала ли таковая... до Некрасова? В ком и в чем явлена она сегодня? Что может быть с ней завтра?

Вопрос явно предполагает соединение с именем Некрасова этой способности поэта откликаться на зло и неправедность жизни, на боль и горе современников, соотечественников, живых людей. Но это неправильно. Это не некрасовская традиция. Это традиция порядочности и благородства. Для меня это, как и все лучшее в русской литературе, традиция пушкинская, традиция «Деревни», «Пророка», «Памятника». Эта пушкинская традиция живет во многих стихах Марины, в «Реквиеме» и «Стрелецкой луне» Ахматовой, в «Душе» Пастернака. И как раз я не слышу ее у поэтов, которые считали себя сами и считаются наследниками и продолжателями некрасовской традиции по видимости, по форме. Ни Твардовский, — до последних дней жизни, — ни Исаковский, ни Смеляков не откликнулись на боль и горе народа, из которого они вышли, не сказали той правды, которую они обязаны были сказать (потому что, если не они, поэты народа, то, Господи, кто же?). Конечно, «Василий Теркин» — великая книга, но это другое дело. Правду о войне говорить легче, потому что во время войны забываются, снимаются все остальные боли и ужасы. Самое страшное это то, что в том, что именно поэты некрасовской школы, некрасовской традиции оказались не способны к правде, которую они принесли в жертву идее, я вижу историческую закономерность. Мне кажется, что и сам Некрасов не был способен ко всей правде, к той правде, которую знали Пушкин и Кольцов. Но это уже не для анкеты: это требует додумывания и развития. Пушкинская же традиция правды, традиция возмущения злом и несправедливостью, сочувствия страданию и горю в русской литературе, в том числе и в поэзии русской, прерваться не может.

7. «...Иль нет людей, идущих дальше фразы?»

Я не знаю, что отвечать на этот вопрос.

8. Посылаем Вам ответы известных писателей на анкету Корнея Чуковского. Не располагает ли Вас этот материал — шестидесятилетней давности — к каким-либо размышлениям и заметкам в дополнение к сегодняшней нашей анкете?

Отвечая на вопросы настоящей анкеты, я, вероятно, помнил и о той, давнишней.